сила слова

3 октября 2010 года Армену Борисовичу Джигарханяну исполнилось 75 лет. Незадолго до этого знаменательного события мы с большим удовольствием встретились с Мастером и поговорили с ним об искусстве и жизни.

— Добрый день, Армен Борисович, ваша театральная деятельность начиналась со спектакля, в котором у вас была реплика, короткая по тем временам: «Товарищ капитан, Вам телефонограмма! ». Можно ли это считать таким советским эквивалентом «Кушать подано»? 

— Нет, это очень длинный процесс: от кушать подано до Гамлета, это длинная дорога и очень странная потому, что так… Знаете, есть такое понятие «синдром некомпетентности» и это очень такая жестокая фраза потому, что… ну, если говорить это очень просто, то не всем дано — при всем желании — поднять 200 килограмм (есть <люди,> которые поднимают 400 и так далее). Поэтому «синдром некомпетентности» действует очень серьезно в жизни человека, особенно в профессии актера. Я говорю не кокетничая, я до сих пор не знаю вот почему этому дано «быть или не быть», поднимать такой вопрос, а вот «кушать подано»… Причем скажу не фарисействуя, что я даже не знаю, может быть «кушать подано» важнее иногда.

— Как минимум, без «кушать подано! » может не быть «быть или не быть? ».

— Да, в принципе, да… Хотя мы будем ошибаться, если мы <будем> думать, что вот этот процесс… Нет, нет… нет… Поэтому я вам говорю эту жестокую вещь, которая называется «синдром некомпетентности». Поэтому здесь… это не бывает. Есть люди, рожденные лидерами, физиологически. Физиологически. Воздействие! И так да, за ними люди идут, в любой области, и в сцене тоже… и на сцене тоже самое, там есть совершенно необъяснимая вещь… необъяснимая вещь… Энергетика… Мы можем <вероятно> найти: социологи нам помогут, психиатры нам еще подскажут, как вести дальше, чтобы выяснить, что вот из этого выйдет <лидер> … Но я поскольку очень, уж очень давно, неприлично давно, в театре, поэтому я знаю, что это очень такая <необъяснимая вещь>… Мы не отгадаем с вами, никогда не отгадаем.

© фотограф Анна Нарчук.

— Армен Борисович, на ваш взгляд, что сейчас происходит с кинематографом, как с индустрией? И с мировым кинематографом, если что-то происходит, и с российским, и с кинематографом <бывших> союзных республик.

— Я думаю, что вот эта знаменитая фраза «кризис! », он существует. И он очень есть отражение вот этой энергетики. То, что касается российского кинематографа… если быть жестоким, то… ну, давай будем милосерднее, не будем говорить нищие… бедные, так скажем. Я думаю, в этом проблема. Сегодня даже об этом кто-то… Появляется какая-то <кино> картина, и нам, вот российская картина, <говорят>, что вот <она> обошлась вот в столько миллионов — и все теряют сознание. И никто не задает вопрос: «Хорошее <кино> или плохое? » Мне даже сейчас рассказывать… просто уморительно… что вот на каком-то сейчас <кино фестивале>... <обсуждают> сколько было в «Русском доме» на этом фестивале... сколько было съедено и выпито… Побойтесь бога, это очень… Печалится. Мы сейчас <так> можем опуститься до унитазов…

— До кулинарного фестиваля.

— Кулинарный <фестиваль> — это еще ничего. Смеется. Я думаю, что… Я вообще так жесток по отношению к себе: и кризис — это мы сделали. Это недобрые люди сделали…

— Кризис — это не только экономика?

— Нет, нет… Это мы. Это мы не туда положили… нам сказали: «Это не кладите туда, там нельзя вам! «Да подожди! Мы здесь положим…» И всё… и всё. Это очень страшная вещь... И у меня есть друзья, которые знают-считать-умеют, и они всегда говорят, это очень, очень элементарно: вот за эти годы, говорят люди, которых я знал, как минимум, <мы> шесть-восемь раз пережили эти кризисы, и они нами продиктованы, спровоцированы и спекулятивные… сделали вот эти (вот это перенесем сюда, отсюда перенесем)… А потом находятся умные люди, которые этому находят определение. Я думаю, что это… Нет, не знаю… И очень мне жалко, нас самих жалко, нас жалко, нас… Потому, что — вот вы говорите про кинематограф — явно не наши люди этим занимаются, явно занимаются люди не в созидание. Какие-то личные дела выясняют: кто выше, кто ниже, кому-этому заплатили, этому не заплатили… Мы доберемся до очень… «до мышей». Помните, такой анекдот есть? Мы так до мышей доберемся…

— То есть нет дела, есть разговоры, есть выяснения?..

Думаю да, потому что… очень интересная процедура эта. Вот я столько лет… вот я сегодня иду на репетицию, туда пойду или не пойду, но там… Я очень примитивно рассказываю, как очень примитивно в жизни. Для меня самая великая примитивность — это рождение ребенка. Вот это самое невероятное, что происходит. Хотя мы все уже мы все знаем через что это происходит, откуда это. Но мы до сих пор каждый раз удивляемся, потому что это на чистом сливочном масле. Понимаете? А вот это все, что придумали головой, хуже. Хужее… Улыбается.

— Маргарин?

— А?.. Маргарин? Смеется. Да. 

— Но выход из кризиса всегда есть, потому, что же есть люди, потому, что что-то делается, приходят новые?

— Приходят другие,  не затуманенные…

— Вы, в этом смысле, оптимист?

— Нет, к сожалению, нет. Потому что их, мешающих, разрушающих, или нас, так скажем, нас больше. Причем, есть уровень уже даже, есть даже внешний вид… есть образ… образ этого разрушителя. Более того, мы даже этих больше уважаем, вроде… Вроде, так вот, вроде боимся вот… Я вот когда сейчас иду, прошу деньги для театра, я говорю, что мы не вернем вам этих денег. Это все равно, что ждать, что из роддома навар придет. Не будет навара. Ну, кусочек масла можно оттуда, от кормящей мамы, вырезать и сказать «вот это дайте». Там навара нет, немае… там есть это желание жить, или помочь, или подтолкнуть… что род пойдет дальше <показывает руками что как бы подталкивает> и вот он пошел. Мы думали, что уже не будет нового пиканосца там или какого-то там… а он, оказывается, есть, появился. Поэтому это… Я не так наивен, чтобы думать, что это мы все будем сейчас задыхаться от восторга, но это требует усилия, конечно. Серьезного усилия. Вот то, что я знаю про искусство, про театр, про кино, про музыку… Я знаю, что это требует мужества. Я говорю об этом честно, откровенно… что я знаю как это рождается, что в это вкладывается. Люди о чем- то нам рассказывают… Так что не знаю… Дай бог, дай бог, чтобы все было хорошо.

— То есть нам пока, — нам, в общем смысле, — не хватает именно понятия труда и где-то мужества, где-то усилий. Роды любые требуют мук и усилий. А люди где-то подумали, что где-то можно…

— Можно обойтись… Потом там еще нужны какие-то няньки, которые это принимают роды, там есть какие-то, которые вот это потом моют… потом… Это такая, знаете, очень простая история… очень простая история. И её надо делать, её надо делать хорошо, потому что… Я это замечаю, потому что старость уже… Знаю… Вижу, что вот этот человек… Смотрю – думаю, нет, ему надо вот с пенки что-то взять, вот на пенке. Как правило, это хуже… Как правило, это чем-то таким… Есть, может быть… Может быть мы с тобой сядем и наберем в нашем списке два-три человека, которые могли совместить это: и навар будет и будет Истина… Истина… Но это… очень трудный вопрос. Мы перед этим вопросом часто стоим не очень готовыми к этому: что мы хотим друг от друга? Что мы… Что мы… Вот это вот мы это поняли, да? Продолжение рода.

— А дальше?

— Нет, кроме дальше, дальше тоже известно, но… Мы должны быть очень четко <к этому готовы>: ты в это время возьмешь таз и – понесешь. А ты в это время… там чего-то… Обязательно!.. Если… «Возьмемся за руки, друзья! » — говорил наш замечательный любимый Булат. Наверное, это хорошее… Но, думаю, что тут… это подсказка для халтурщика. Можно… «Давайте, всё, поехали! Давайте, все, Взяли! Поехали! » Так иногда кино так снимают, знаешь, то есть я говорю то, что я знаю, «вот давайте эти вот, давайте колесики эти, отсюда сюда…» Улыбается в усы.

— Армен Борисович, сейчас снимается много фильмов. Разного качества (одни – лучше, другие – хуже). Есть такое понятие «лирическая комедия» и <я> просто услышал такую фразу от продюсеров, когда спрашивают сценаристы или кто-то еще, кто создает, звучит такая формулировка, что нужен лирический герой что-то типа Шурика «Кавказской пленницы». Как вы думаете, сейчас вот он есть или мы все в поиске? Или он не нужен или наоборот, очень нужен?

— Я думаю, что его нет сейчас. Потому что компьютеризация… Я однажды замечательную фразу прочитал, что компьютер — это великая вещь, это помогло людям и всё… Но там замечательно, что когда маленький мальчик или девочка имеют два яблока, им дали, а потом приносит тетя еще два, вот тогда это ребята понимают — чудо. Было два, стало четыре. Знаешь, какой процесс!

Я когда- то дружил, не дружил, имел счастье общаться с Шагинян Мариэттой, она замечательно… я видел, что она макала <перо> в чернила и она очень хорошо говорила, что там целая процедура: вот это «макать <перо> и вот идти сюда <в начало листа, чтобы начать писать>, вот она говорила «это целый процесс». Конечно, это что- то происходит… и так далее. Значит, вот это очень важная вещь. А вот когда в компьютере вот нажали два <плюс> два <равно> четыре, я думаю, мы обворовываем ребенка, у меня такое ощущение, да… Он не открывает. То есть тетя принесла две штуки. А было две штуки, а сейчас четыре. Это… Это тяжкий путь познания.

— А мы его облегчаем?

— Да, мы… Я думаю, крадем… Крадем… Хотя, если это кандидат на Нобелевскую премию, — но ты знаешь, что их мало, понимаешь, — поэтому я думаю, что нобелевский там чего-то подумает, догадается, что это еще процедура целая, понимаешь… ну и так далее. Поэтому «во всякой мудрости много печали, и кто помножает познание, помножает скорбь».

— Кто-то сказал, что «кино для детей нужно снимать так же, как для взрослых, только лучше». Какие должны быть особенности у детских кинофильмов, спектаклей, мультфильмов, которых сейчас меньше, чем хотелось бы?

— Не знаю, это… это вопрос очень сложный. Нет, нету ответа…

— Но это надо делать, обязательно?

— Обязательно. Это надо делать каждый день. Каждый день надо делать.

— И спектакли, для детей…

— Я вот сейчас еду на машине, когда еду там по особым таким нашим трассам… Там бегают дети, которые что-то продают, эти вот… подключатели и там что-то. Ну да, зарабатывают деньги. Может будущие бизнесмены это. У меня пошлее рассуждение: мы вот так так вот рожаем грубиянов или… вот циники такие, которые без совести и… это трудная вещь. Я, говоря об этом, думаю, что это непростая задача, непростая, это очень долго… человечество этим будет заниматься. Долго. Мы опять будем идти к Пушкину и будем говорить «Скажи нам, что нам делать? Или «Красную шапочку» будем делать или что будем делать? » Все равно это очень трудный вопрос… И более того, я наивно думаю, что все равно общество должно заботиться об этом. Вот театр… Знаешь, я тут недавно прочитал, и сейчас повторяю много раз об этом, прочитал фразу, которая меня потрясла, сказал Ницше, потрясла меня фраза, потому, что… Я много читал: Станиславский, Немирович-Данченко… Все говорили малабуля, маляля… А он сказал гениальную фразу «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины». Вот такая парадоксальная, но очень большая правда. Большая и очень серьезная правда и это… это нельзя к этому так относиться «ой, да ладно!..» Нельзя к этому так относиться.

— Для детей надо обязательно делать?

— Да. Да, но не обманывать. Цацки, папульки, мамульки… Вот это не делать, нет. Нет… Очень быстро, даже гораздо быстрее, чем мы думаем, что дети гораздо быстрее взрослеют. Вот смотрите, какая удивительная вещь, да… Если дети есть у нас, мы знаем, какие они могут быть жестокими, когда… Они бьют и они явно не понимают что они делают. Значит это некое несоответствие… физиологии и т. д.  и т.д. Поэтому здесь то, о чем, что вы говорите, это очень важно.

— У вас ведь есть детские спектакли?

— Есть, мы играем, значит, «Красную шапочку <Необычайные приключения Красной Шапочки>» и Пушкина играем «Балда и … <Сказки ученого кота>». Да, да это очень… причем, знаешь, мы проверяем, можно вот спокойно пойти… Я всегда вспоминаю замечательное: Чаплин все свои фильмы так показывал детям, да… и смотрел на них – смеются, да? Если не смеются, значит плохо, не сделал — говорил он. У меня были друзья, очень хорошие, очень… люди. Они учили пианистов и так далее. И я однажды был на концерте… молодая девочка, еще девочка, играла Моцарта, я говорю: «Для них же это… это <сложно>…» И эта педагог, которая была, она сказала: «Путь гораздо прямее, чем у нас. У них нет комплексов.» Они… вот они… идет информация — и они сразу на нее реагируют. Там нет комплекса. И поэтому это очень такая вещь сложная довольно, да Но тяжелая, мы должны с тобой понимать, что это не один фарт и <инфаркт> миокарда бывает после этого.

— Армен Борисович, по вашему опыту озвучивания героев мультипликационных, которые вроде бы детские, но они остаются с людьми на всю жизнь, ну вот для меня, например, «Жил-был пёс», «Каникул Бонифация». Вот на каких условиях могут появиться в России опять работы этого уровня, <такие как> «Ежик в тумане», «Жил-был пёс»?

— Наверное, банально скажу: <надо> не врать, не врать. Они… они очень чувствуют… Подтекст там, это все — нет… Это все им надо рассказать в том виде, в каком… Потому я думаю... у нас был опыт такой: мы тут репетировали одну детскую пьесу, потом выяснилось, что мы перемудрили… и выяснилось, что им стало скучно. Потому, что там какое-то это крутилось, потом— блёх —летело сюда, потом летело сюда... И они так… Я увидел, что им стало <скучно наблюдать> эту машенерию, стало скучным. Да. Надо очень… Но это не просто. Это… Это проблема не простоты, а проблема вот этой… прозрачности. И они очень, очень на <это тогда>… реагируют. Я всегда, когда тут есть возможность пойти, <смотрю> как они реагируют на спектакли. Знаешь, это «Красную шапочку» — а где Шапочка наша? И они так ищут и идут туда.

— А взрослые уже не ищут на спектаклях?

— Вроде мы уже все знаем. Улыбается. Нет, нет, это очень… причем…такая сложная история, сложная история, сложная история.

Я очень люблю американские мультфильмы, в которых я даже озвучивал вот эти «Автомобили» были, «Вверх». «Вверх» я обожаю! Я думаю, это может быть искусство еще выше. Я вам скажу вещь: если будете смотреть «Вверх», посмотрите какие глаза живые у этого моего персонажа. Мультипликация? Но я снимал, я же смотрел. Ребята, там живые глаза! Как они этого добиваются?.. Не знаю, вот это поразительная вещь. И я вижу, что это их заводит. Не трюк, не… а вот чтобы… Как смотрит, потрясающе просто, потрясающе… Я просто потрясен был, когда смотрел.

— Армен Борисович, несмотря на культурные, экономические, этнические, какие только ни есть различия, во всем мире все время ставят Шекспира и Чехова. <Почему так происходит?>

— Ближе к этой истине. Они ближе к истине. Вы точно назвали, потому, что… Я думаю, если идет разговор о драматургии, я думаю, что уровень, конечно, абсолютно, абсолютно… Я… Шекспир и Чехов, там выше <уже> нет ничего. Я даже скажу, мы не готовы так, как написал Чехов, не готовы пока. Там такая есть удивительная… Поэтому он не случайно говорил: «Я не писатель, я – врач». Потому, что там невероятность взаимоотношений. Например, для меня взаимоотношения, буду говорить грубо, самца и самки, лучше Чехова никто… Ну, я не беру там врачей по этому делу, но выше и невероятнее Чехова—нет. Вот этого… Что это, что это за природа? Откуда она? Откуда… вот вдруг этот… из этого возраста почему-то мы переходим в этот, а потом отсюда мы возвращаемся… и так далее. Невероятное, невероятное.

— Поступки, противоречащие словам, чувствам…

— Нет, это уже космос, это уже…Причем космос, но на очень примитивном, на очень биологически точном… То, что предлагает Антон Павлович — удивительно. Вот если мы внимательно с вами… мы все равно еще… долго… Человечество должно, включая русский театр… Мы еще долго будем открывать Чехова. Долго. Еще несколько поколений должны прийти, чтобы… или… А может быть и не придут, так и не придут, потому что то, что он… вот это капнул, вошел туда… Невероятно, невероятно! Посмотрите этот феномен, что такое Чехов? Что происходит? Вдруг… вдруг взрывается, и люди просто туда бегут к нему… Там спекулянты тоже есть, но… там есть настоящее, потому что он действительно чего-то в нас будоражит, чего-то мы начинаем… так, приближаться… так… вот-вот, сейчас нюхну… а потом вот, опять куда-то…. не догадались. И т.д. Для меня это такая очевидная вещь…Очевидная. Это не означает, что я все знаю. Ничего не знаю… Ничего не знаю. Потому, что каждый раз… Мы тоже репетируем сейчас… Вот у нас (показывает на афишу) наша самая большая гордость… Самая большая гордость. У нас ощущение, что мы прочитали Чехова. Улыбается глазами. Но это еще много, да… Долго еще будем искать. Потому, что это другой, другой феномен.

— Чехов позволяет делать не результат, а процесс. А процесс…

— Ну да, если по-настоящему, да. Но тоже процесс иногда жесточайший, иногда невероятный, иногда…. У нас есть… я рассказываю часто об этом, уже не боюсь, потому, что уже есть документ: мы нашли Чехова, «Три сестры». Мы условно называем <его> «ялтинский вариант», это тот вариант, который Антон Павлович принес в Художественный театр, принес уже как… И потом уехал куда-то… отдыхал, лечился… потом вернулся, и там ему уже сделали поправки. Вот мы оттуда взяли многие вещи очень… на мой взгляд… очень странная…

Если хорошо помните «Три сестры», там нет этого «и музыка играет так весело… балабуля-маляля… мы будем жить». Нет этого, а есть одна маленькая… Говорит Маша, и то говорит она после того, как прощается с Вершининым. «Три сестры» я имею ввиду… И она говорит… то есть ушла ее жизнь, ушла… И тогда она говорит, Маша говорит: «Вот люди будут, по-прежнему, так же как птицы летают, не зная зачем, пока бог не откроет им тайну». На что Ольга говорит: «Если бы знать». Такая страшная фраза «Не зная зачем»… Потому, что ее жизнь на наших глазах поломалась. Потому, что… ну, живет… она живет… Пауза. Он жестокий, он жестокий же, Чехов. Очень жестокий он…

Правда, такая удивительная… очень странная вещь театр, знаете. Очень… Потому что все, что есть плюс и все есть минус, и это все есть в театре. Вдруг обижаемся друг на друга, видеть не хотим больше, потому, что там что-то… И никто не может разобраться в чем проблема, никто не знает этого… Хотя страсти понятные… ясные. И тут не надо… Но что-то не получается… или мы не знаем.

Я театр знаю очень хорошо. Пожалуй, театр знаю только, вот больше ничего не знаю. И я знаю все опасности, я знаю как… потому что… И как в наших организмах происходят химические изменения, химические… Очень важная вещь. И в результате этого мы полнеем, рыхлеем, сушимся и т.д. Вот это… Поэтому я это называю химическими изменениями. Они могут быть ничем не подготовлены, они могут… от одного кофе может это произойти. И… а я вижу, поскольку живу среди людей, я вижу. Очень интересные вещи, знаешь? Очень… Как злеют… Как мстят… Причем, нет смысла мстить, но почему-то мы ищем кто в этом виноват. Вот про что он написал пьесу «Три сестры», если внимательно мы прочитаем с вами. А не вот это… такая умилительность. Кто-то придумал, что это русская интеллигенция. Да, русская интеллигенция. Да. Но это сильно потрепанная. Да… Сильно потрепанные люди. Понимаете? Поэтому там есть такое очень… сложное… Не любят… Не любят.

Вот, я говорю вам, поверьте мне, я не вру. К сожалению, не смог спросить у Антона Павловича, но у меня ощущение, что в этой пьесе нет любви. Хотя про это много говорили, но… Нет любви, а есть претензия. Претензия «ты виноват, что у меня вот такие головные боли здесь! ». И он это написал, он это… Поэтому я говорю, он не случайно говорит, что «я не писатель, я врач». Потому, что он так проник в эту… Потрясающе, потрясающе.

— <Чехов> говорит, что ставит диагноз, а не пишет.

— Абсолютно. Нет, нет, он… Причем, удивительно… диагноз до такого… до примитивного. Знаете, в свое время… я это расскажу, что я знаю это, читал, мы уже второго автора назвали уже, Шекспира, да, значит … Там есть, в «Короле Лире», когда он простудился… ему там что-то… пришел… ему там что-то <кто-то> варит. Прошли годы, человечество двинулось вперед. И выяснилось, что вот это то, что он рассказывает, оказывается, это пенициллин. И уже сейчас в наши века, в наше время, прошло 400 лет и кто-то взял и это вот нам описывает (когда он Королю Лиру кто-то, по-моему из его окружения, говорит о том, что вот это надо ему выпить и вот это что он выпьет…). Кто -то зашел и начал искать и выяснилось, что это рецепт пенициллина. Понимаешь, какая интересная вещь? То есть это опять мы возвращаемся <к теме> «связь времен». Значит, мы все связаны. Мы все повязаны в этом Большом Шухере.

— А вот у вас в театре есть приезжий театр…

— Есть такой?

— По-моему, антрепризный.

— Ну, это да, это другое… Это другое. Это хорошее. Антреприза — это хорошая вещь, но какое-то туда… что-то… пошлятинки принесли. Что вот те, которые, матом ругаются, думают, что вот это антреприза. Это не верно. Антреприза, в моем понимании, такое очень русское понятие, очень русское понятие: то есть мы вдруг с тобой собираемся, у нас нет на площади Свердлова какого-то здания, там есть возможность играть, поэтому это хорошая вещь. И думаю, что имеет право на существование. Это я имею ввиду антрепризу. Но просто сейчас почему-то начали брезговать, не ходить, и говорить что «это не, это ерунда там. Два стула поставили» и так далее. Для меня, например, понятная вещь… антрепризный театр — бедный театр. То есть, он не может парчу <себе позволить> и так далее, грубо говоря. Поэтому это… Но это все равно хорошее. Я, например, очень люблю русский театр. Потому, что он имеет свои… Я, например, говорю, и не стесняясь говорю, что крепостной. Русский театр – это крепостной театр. Там должен быть — я говорю о хороших вещах — там должен быть хозяин/антрепренер/или metteur en scène (мэтр сцены… хозяин сцены) И это хорошие вещи. Как же? Конечно! Мы же все равно стадо и должен быть хороший этот… пастух, который нас поведет. Это вот режиссер. И если я обладаю это энергетикой, то я должен обязательно за собой повести туда, в эту веру. И сказать, что нет, это вот здесь, мы давайте... и так далее. Там, на мой взгляд, гораздо больше «за», чем «против», гораздо больше. А так, чтобы вот не очень одаренные люди, буду жесток, собрались, поставили два стула и решили Гамлета играть… Это изначально видно, что это плохо, потому что дело не в стульях. Да… так что, это такая вещь… Посмотрим, как это развернется.

— Главное — чтобы развивалось.

— Знаешь, я тебе скажу… Да, я тебе скажу, я все равно такого мнения… и говорю… Только сегодня ходил по этому поводу: я за то, чтобы театру должны помогать. Повторяю, пошло говорю, не боюсь, надо помогать роддому, навара нет там. Но мы ждем дети когда родятся, более того мы знаем, что не все будут Эйнштейнами. Но мы ждем, какой из них выйдет Эйнштейн. Поэтому… Театр — тоже самое, театр — тоже самое. Это врачевание. И я говорю абсолютную ерунду <т.е. очевидную вещь>…

— Просвещение?

— Конечно, конечно… Обязательно… обязательно. И это самое главное, может быть. Может быть, это самое главное…

— Армен Борисович, зрители часто отождествляют актера с его персонажем, это хорошо или плохо для актера, это профессионализм или бремя?

— Это так, другого нет. Все мы же с вами <знали> Папанова. Волк, дядя – волк, папа – волк или… Великий, Папанов же великий артист был. Конечно, ну все его знают. Ну, Бабочкин – Чапаев. Ну, мы же с тобой знаем это. Причем, а… Алейников… и так далее, так много… Но я думаю, что это лучше, это лучшее, что в нем ищут. И я тоже… Вот, знаешь, у меня был учитель — великий человек был, который говорил… Вон, посмотри, вот там картина, посмотри. Показывает на репродукцию работы Леонардо да Винчи, висящую на стене в кабинете. «Тайная вечеря». Знаешь, величие в чем? Кроме познавательной. Я там хочу быть. Я там хочу побыть. Интересно, конечно, солнышко мое… обязательно, обязательно!.. Потому что… и музыку мы так слушаем… Это мои… Я каждый раз, когда Моцарта слушаю, Брамса. Слушай, по-моему, армянская музыка там слышна? Серьезно говорю, потому что… значит вот это отожествление такое происходит. И оно очень… Я это знаю. Если там я, вот я… Вот мы сейчас пойдем с тобой, будем репетировать, да. Вот если я хочу туда пойти тоже – значит там хорошо. А если… Я так просто думаю… Вот посмотри вот на всякое это, это очень видно на выставках… Когда вот ты там смотришь великих, вот тебе туда хочется…

Я был в этом, знаешь, зале, вот меня повели туда вот <где проходила> тайная вечеря... и рассказывали, рассказывали как там слышно, слышимость какая потрясающая, что там слышно. Меня даже там, человек повел меня, да, показал… Да, вот теперь посмотрите, вот здесь была тайная вечеря. А вот теперь пройдите туда и послушайте. Вот, а вы возьмите так листок, порвите. Слышно? Да, говорит, слышно. Вот такая была, извините за выражение, акустика. Улыбается.

— То есть это как такой… внутренний тест для настоящего… Когда тебе хочется там быть…

— Вот так меня учил мой учитель. И я понял, что это… это хороший показатель. Вы увидите, вот, если это потом будете… потом пробовать это делать. Это сложная вещь, потому, что мы иногда, да, мы иногда не хотим… хотя с ума сходим как хотим. Хотя, конечно… Поэтому это очень многогранное поле, потому что… вот я говорю вам честно, я там прожил жизнь… но вот когда я читаю Чехова, у меня ощущение, что он про меня написал. Вдруг… так вдруг просыпается…какие- то вещи… Вот это я имею ввиду, то, что говорил мой учитель… Да, да, да… Вот это и есть «распалась связь времен».

— У каждого человека в жизни есть периоды тяжелые, есть периоды счастливые, что бы Вы посоветовали, пожелали тем, у кого все хорошо, — ну, по крайней мере, они так думают, — и тем кому плохо, ну, или по крайней мере, они так думают…

— Ничего не могу советовать.

— А пожелать?

— Нет, нет… Задумался. Самое лучшее — это туда, внутрь пустить эту проблему. И ты там получишь ответ. Как твой организм откликнется на это… Мне очень нравится, когда врачи всегда, — вот предположим, у нас с тобой проблема, — говорят «-- Как ты пенициллин принимаешь? » «-- Знаешь, вот у меня аллергия» «-- А, тогда не надо». 

Вот я думаю, что очень… конечно, проще, если там… пирамидон, потом выпил, потом 20 минут подождем… всё. Все, прошла головная боль. Думаю, что и так можно, и так можно. Но я думаю, когда это серьезный вопрос… серьезный… и ты должен принять решение… Пока я лучше ничего не придумал, потому, что надо туда проглотить это, проглотить вот… и послушать… что-то происходит, там происходит. Происходит… что-то здесь кольнуло… Вот, я думаю, что это, на мой взгляд. Он трудный, конечно, он трудный. Я опять повторяю, гораздо прощ:, есть лекарство, известное, уже выписали, уже написано, вот, выпил и – действительно, через 3 минуты прошла головная боль… Все равно, надо познать себя. Для того, чтобы… Так думаю. Так мучительнее в смысле… Ну, все равно. Это, думаю, единственный путь… такой более или менее. Через себя, так туда пропустить внутрь, и так не побояться спровоцировать… Я вот это, мне нравится, когда, знаешь, делают пике? Как это называется, чтобы восстановить… Если у тебя болезнь существует, она проявится, понимаешь? Поэтому… Чего мы добиваемся? Мы добиваемся… вылечиться, хотя бы…

— Армен Борисович, большое спасибо Вам за беседу.